Откровенно говоря, проиграв своему любопытству, я решила отложить ненадолго большую прогулку по людным местам Фонтейна. Всё потому, что историческое прошлое региона справедливости меня сильно зацепило. Впрочем, наверное, мне стоит сразу извинится перед читателем, ведь я планирую рассказывать очередную долгую историю учителей и учеников не по порядку… Но, как говорится, любое путешествие начинается с первого шага и почему бы не начать с повествования о жизни одного отставника?

Позволю себе небольшое отступление. Как я уже говорила, после контрастного Сумеру, с его характерной для востока манерой повествования, история Фонтейна будет более близка и понятна европейцам и в первую очередь благодаря привычным глазу и уху именам. И чтобы сохранить интригу, а также интерес к региону, этих имён действительно много. Одна их часть значима и следить за ними было интересно, а другая – мимолётна, подобно кратковременной встречи с незнакомцем. Надеюсь, чуть позже станет понятно, о чём я говорю. 

Так уж вышло, что люди, о которых я расскажу или только собираюсь рассказать, очень напомнили мне Инадзуму и то, как откровения её наборов артефактов и комплектов оружия погружали читателя в недооценённую трагедию учителей и учеников. Недооценённую в том смысле, что игроки и даже мои коллеги по перу игнорировали много личного, что легко могло зацепить душевные струны. Впрочем, я отвлеклась и поясню свои мысли о схожести событий двух регионов так: два поколения, старшее и младшее, где вторые эмоционально привязаны к первым, заставивший вздрогнуть Тейват катаклизм и дальнейшая жизнь после него. К слову, нечто подобное, можно было увидеть и в историческом прошлом Мондштадта, но, к счастью, несмотря на схожесть концепта, это три разных повествования и, соответственно, рассказывают они тоже о разном. Пусть я просто пытаюсь дать читателю повод вспомнить о прошлом других регионов, и всё же признайте, подобные параллели только подогревает интерес. 

А теперь наконец-то приступим к главному. Набор артефактов «Охотник Сумеречного двора», как и следует из названия, преимущественно рассказывает о конкретном человеке из старшего поколения – о Эмманюэле Гильотене (оставлю в стороне исторические отсылки к фамилии персонажа), о его жизни после всемирного бедствия, пусть это и проиллюстрировано весьма скупо. Дело в том, что набор мало о чём говорит прямо, зато в его строках много личного и так же много намёков, один из которых невольно подводит к мыслям о цикличности и повторении одних и тех же ошибок. Между тем, набор также очерчивает для читателя связь Эмманюэля с младшим поколением, но обо всем по порядку…

Цветок: Брошь охотника

В прошлом эта медаль была разработана и изготовлена для награждения тех, кто совершил подвиг во имя защиты Фонтейна. Подобные знаки отличия во многом являлись символами славы, но некоторые награждённые скрывали их или предавали забвению.

«Преследуйте созданий тьмы среди сумрака,

откройте охоту и уничтожьте их всех».

Эти слова приписываются некоему Кассиодору, который был возведён в титул «Золотого охотника», но сам считал данное звание позором. Тем не менее, именно таково происхождение названия «Охотники Сумеречного двора». Впрочем, теперь порождения тьмы и еретики – редкость, в отличие от людей, внутри которых скрываются и демоны, и ересь. Сейчас Сумеречный двор больше занимается расследованиями преступлений, чем сражениями, и принял в свои ряды большое количество мелюзин - представителей молодой расы. 

Эта медаль когда-то принадлежала Охотнику Сумеречного двора, который участвовал в осаде Пуассона и руководил ею. После неё он покинул Сумеречный двор и планировал прожить остаток своих дней, довольствуясь содержимым своего кубка. Только после того, как старая подруга попросила его против воли снова попробовать жить среди людей, он попытался создать для своих сына и дочери мир, свободный от тёмных фантомов. В итоге его принял безмятежный океан, смыв все барьеры и границы.

Откровенно говоря, цветок иллюстрирует для читателя не столько образ человека, сколько организации, службе которой Эмманюэль посвятил годы. Артефакт только намекает, что корни создания Сумеречного двора уходят во времена узурпатора Спонсиана, в честь которого по странной случайности был назван знаменитый белый корабль в составе боевого флота Фонтейна. Это особенно заметно по словам, определяющим конечную цель охоты – демоны и еретики. Впрочем, изначальные цели Сумеречного двора уже при жизни Эмманюэля растеряли свою актуальность, сменив одно призвание на другое, благодаря чему организация существует и в современном Фонтейне. 

Но уже во второй половине своих откровений цветок рассказывает совершенно о другом, а именно об инциденте, названным «Осадой Пуассона», который случился за некоторое время до катаклизма. В строках артефакта этот момент раскрывается ожидаемо скупо, показывая читателю лишь то, что для Гильотена инцидент стал переломной точкой в жизни. Правда переломным он оказался не только для Охотника Сумеречного двора, но и для его друга детства. На данный момент не известно, что конкретно произошло во время осады, но предшествующие ей события очень напоминают историческое прошлое прообраза Фонтейна – Франции. О них любопытным рассказывает одноручное оружие из условного комплекта Рыболовов: 

Перевозчик Флёв Сандр

(одноручное оружие)

Выброшенные в канализацию детали можно использовать как оружие в критической ситуации. Первым его противником был всего лишь обыкновенный монстр, вскормленный «насыщенной питательной водой». Но, как бы то ни было, этот монстр переломал колени и челюсти бесчисленному количеству «домашнего скота». За то, что он отправил многих, кто угрожал его соотечественникам, в серую всеобъемлющую реку, с подачи друзей Эдуардо его стали ласково называть «Паромщиком».

Конечной целью благоустройства города Фонтейна было превращение канализации в подземный город. Естественно, что бюрократия Кур-де-Фонтейна не могла поддерживать порядок в Флёв Сандр. Поэтому главарь разбойников, начавший с бронзовой трубой в руках, чтобы отбиваться от крокодилов, стал защищать купцов от вымогательства, преследования и шантажа со стороны банд, разрешать споры между «земляками» из Флёв Сандр и благословлять новобрачных. Пока, наконец, не было сказано: «Пусть всё, что освещает солнце, принадлежит им, а Флёв Сандр - нам».

Но на этом движение к лучшему не заканчивается. Нельзя изменить положение людей, но можно выбрать другую систему координат. И с определённой точки зрения разницы между «ними» и «нами» нет, есть только территории, которые можно осваивать, и мусор, от которого надо избавляться или «перемещать». Эдуардо был в числе арестованных, сопротивлявшихся чистке Флёв Сандр, и, когда его везли в ссылку в пустыню, приспешники освободили его. Объединившись с товарищами, действовавшими в районе горы Мон Атонеки, они заняли Пуассон и, взяв в заложники членов Палаты Жардинаж, которым была поручена их перевозка, выдвинул ряд неразумных требований. Этот инцидент был окончательно урегулирован благодаря активному вмешательству Охотников Сумеречного двора.

Журналист Карл Ингольд, вызвавшийся выступить в роли переговорщика, сделал эту фотографию в Пуассоне до того, как ситуация ухудшилась. В центре снимка стоит Эдуардо Бэйкер, опираясь на свою знаменитую - или печально известную - бронзовую трубу, как на трость. Другая рука Эдуардо лежит на плече его сына Жакоба, который вцепился в рукав Рене де Петрикора.

Слева от них - великий иллюзионист Парсифаль, небрежно облокотившаяся на перила и сверкающая своей фирменной сценической улыбкой.

Справа от Эдуардо - тогдашний мэр Пуассона Рено де Петрикор. Он одет вполне официально, хотя воротничок слегка оттопыривается. Его сын Рене стоит перед ним с широко раскрытыми глазами и в некоторой растерянности, очарованный такой диковинкой, как новая фотокамера.

Женщина слева от Парсифаль с младенцем на руках - Роза Рид с мужем Томпсоном, а в крайнем правом углу снимка - Том Альтер.

Они смотрят перед собой, их лица бледны от света лампы фотокамеры. Кажется, что они смотрят не на Ингольда и не на фотокамеру. Но в будущее.

Да, бронзовая труба прямолинейно раскрывает читателю первопричины осады Пуассона, но, скорее всего, её откровения будут интересны любопытным совсем другим. Полагаю, тем, кто завершил мировые задания Фонтейна (если не все, то хотя бы некоторые) будут знакомы имена Рене и Жакоба, двох представителей обозначенного мной младшего поколения. Конечно, возможно кто-то помнит их по исследовательским записям, что хранятся у Путешественника в рюкзаке после сюжетной арки 3.7, но это повод и детали уже для другого разговора. Я же хочу донести любопытным одну неприятную в контексте мысль: оружие даёт этим двоим четкое определение, которое часто ускользает от взгляда моих коллег по перу: Рене и Жакоб – дети государственных преступников. Этот момент лично для меня выглядит любопытным, ведь развитие сюжета показало, что оба пошли путем своих отцов в попытке изменить что-то к лучшему, впервые подтолкнув меня к мыслям о повторении ошибок. К слову, данная нелестная характеристика, возможно причина того, что, повзрослев, дети оставили себе фамилию приёмного отца – Карла Ингольда. Впрочем, последнее - исключительно мои домыслы. 

В дополнение, Карлу, как одному из друзей детства Эмманюэля, среди артефактов набора «Охотник Сумеречного двора» образно говоря выделена целая глава, в строках которой пестрят знакомы и не очень имена: 

Часы: Мгновение правосудия

Эти карманные часы некогда выдавались вершителям правосудия Фонтейна. Часы не отличались особой точностью, но их можно использовать в качестве жетона при исполнении служебных обязанностей. В своё время они получили широчайшее признание во всём Фонтейне.

Известие о том, что великий иллюзионист Парсифаль потребовала судебной дуэли, распространилось по всем новостным изданиям, и это требование, наряду с её неожиданным преступлением, вызвало в Фонтейне немалый фурор. Согласие суда и выбранное лицо вызвали ещё больший переполох. Представителем обвинения на поединке была выбрана судебный дуэлянт Марфиза. Не повлияет ли происхождение Марфизы на её суждения или действия во время поединка? Как связаны её прошлое и Парсифаль? И самое главное... Кто из них сильнее? Эти вопросы с удовольствием обсуждали все желающие.

Карл Ингольд, журналист, когда-то знавший Парсифаль, вышел на пенсию и решил больше никогда не браться за подобную работу, предпочитая путешествовать в компании исследователей по диким местам, затонувшим кораблям и руинам. Но, возможно, из профессиональной гордости или по старой памяти, он всегда дорожил фотографиями, сделанными им во время работы репортёром.

Годы спустя, отвечая на приглашение встретиться со старыми друзьями, присланное заместителем директора Института Нарциссенкройца, глядя на лица по ту сторону затвора, когда он делал групповую фотографию сотрудников института, он вспомнил, как когда-то много раз с упованием в сердце курсировал между Пуассоном и Кур-де-Фонтейном. Эти несколько месяцев пролетели как сон - кто-то посчитает, что это слишком долго, а кто-то - слишком коротко. Он вспомнил себя молодого, не желающего сдаваться, сколько бы людей ни советовали ему бежать, какие бы обстоятельства ни возникали подобно потопу, способному положить конец всему и медленно затмить свет. Он вспомнил многочисленные улыбки, которые видел сквозь объектив, все их причудливые идеи о будущем, которые слышал, а затем - крики, треск и металлический лязг, которые слабо доносились из-под каменного пола. И тогда он вспомнил о девушке, которая в конце концов прибегла к "уловке", чтобы насильно перенести себя в темный и безопасный подвал.

И его охватило сожаление о том, что он не записал её последний бой.

Откровенно говоря, часы в наборе – это гремучая смесь событий. Например, отдельно выделено значение самих часов. После выдержка из газетной статьи о суде над Парсифаль, автором которой вполне мог быть сам Ингольд, вот только сожаление в последней строке откровений часов заставляет меня в значительной степени сомневаться. Пояснение и вовсе может запутать читателя о том, чем же занимался Карл после инцидента в Пуассоне: несмотря на заверения в том, что он завязал с репортёрским делом, это не совсем так, ведь Ингольд сопровождал исследователей за пределами Фонтейна в качестве документалиста (съёмка, фотографии, разного рода описи...), что само по себе является отсылкой к европейским экспедициям в пустыню и тропики. И наконец групповое фото в Институте Нарциссенкройца, всколыхнувшие в памяти Карла воспоминания об осаде Пуассона, благодаря которым читателю станет понятно, что журналист стремился разрешить тот инцидент мирно, ведь среди бунтарей были его друзья из низов, пока восстание не было жестоко подавлено. Впрочем, групповое фото, а также приглашение от подруги и заместителя директора Института Нарциссенкройца в одном лице должно говорить любопытным еще кое о чем – всё рассказанное в откровениях часов случилось до катаклизма, из-за чего единственное, что мне пока сложно комментировать – это строка о девушке и уловке.

Возвращаясь к Эмманюэлю Гильотену, набор в действительности понемногу рассказывает обо всех друзьях детства охотника, но о ком-то больше, и Карл тому хороший пример, а вот внимание к остальным было чуть скромнее.

Корона: Лик старого солдата

Раньше такие маски выдавались тем, кто получил увечья лица на службе Фонтейну. Она пришла на смену ужасающему облику - славе, а может быть, и позору старого солдата. Но если старые шрамы можно замаскировать, раны, оставленные на сердце, не исчезнут.

«Если я не вернусь, я оставляю этих двух детей тебе».

Так сказала ему его подруга - та самая, с которой он вырос и вместе служил Фонтейну.

«Я не прошу тебя отправиться на битву со мной»,

- хотела сказать она.

Но их молчаливое взаимопонимание превратилось в пустоту, растянувшуюся на годы. Пока они молчали о случившемся в Пуассоне, инцидента будто бы и не было.

«На этот раз Институт действительно может утонуть, и в отсутствие меня и директора здесь будет небезопасно. Поэтому лучше доверить детей таким надёжным людям, как ты и Ингольд», - пояснила его подруга, видя, как он смотрит на неё, онемевший под этой маской. «Когда я вернусь с триумфом, давай пригласим Ласкера и Ингольда на встречу. Я приготовлю ужин. Покажу всё своё мастерство».

Увидев подозрение в его глазах, она сердито добавила:

«Я поднаторела в готовке за последние годы! Детям очень нравится! Ну что ж, прощай, Гильотен... Мой дорогой Эмманюэль. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо. Не ввязывайся в неприятности. И я надеюсь, они не успели разгромить мой дорогой "Спонсиан"...»

Он не любил детей. Более того, он не хотел иметь никаких дел с людьми, потому что они только и делали, что напоминали ему, что в них тоже течёт красная кровь. Но раз уж давнишняя подруга попросила его, он присмотрит за ними. А потом просто вернёт Бэзил её заботы…

Начиная с короны, откровения оставшихся артефактов скачками несутся по истории необщительного человека и навязанной ему семьи. Полагаю (точнее говоря, надеюсь), что любопытные в курсе кто такая Бэзил Элтон, какое звание носила во флоте и какую должность она занимала в Институте Нарциссенкройца, а также каким ярким был финал её жизни. К сожалению, артефакт молчит о том, что младшее поколение эмоционально привязалось к адмиралу в отставке как к матери, и любопытным придется самим искать намёки на это среди разбросанных по Фонтейну записок. Но именно в таком контексте мне показалось в некоторой степени символично, что в час нужды Бэзил выбрала для четверых детей именно отцов: Рене и Жакоб пополнили семью Ингольд (полагаю, в случае двух мальчишек дружба Эдуардо и Карла сыграла в выборе не последнюю роль), Гильотен в свою очередь принял под крыло Алена и Мари-Анн, не особо скрывая перед читателем того, что во время последней встречи был откровенно не рад просьбе подруге, просто обстоятельства не дали ему и шанса отказаться. Все потому, что пережитое в Пуассоне даже годы спустя преследовало уже бывшего Охотника Сумеречного двора. 

Тем не менее, корона интересна и другими мелочами, которые для любопытных могут иметь большее значение, ведь Бэзил впервые озвучивает полное имя друга. Одновременно с тем, отдельно стоит выделить другой момент: покойный адмирал в строках короны специально для читателя назвала только фамилии друзей детства, потому что в строках кубка Эмманюэль дополнит их именами, тем самым полностью раскрывая обозначенное мною старшее поколение: 

Кубок: Забытый сосуд

Когда-то этот сосуд с вином принадлежал личности, многое совершившей ради Кур-де-Фонтейна. Те, кто занимается определённой работой, если только они не безжалостны и жестоки от природы, рано или поздно обречены встать на путь саморазрушения, если только не прибегут к помощи содержащегося внутри эликсира. 

Этот сосуд принадлежал тому, кто должен был сделать то, что должно ради спокойствия Фонтейна. И лишь спустя много лет, отойдя от дел из-за травмы, во время своего последнего расследования, он понял... 

… что за кроличьей норой его никогда не ждала страна чудес - только водоворот.

...

Воспоминания всплывали, как пузырьки из порванной маски ныряльщика. Он вспоминал свою юность, игры, в которые он играл с Дуайтом, Бэзил и Карлом. Он всегда играл героя, а Карл был злым драконом Бармаглотом. Он думал об объятиях директора, таких родных и знакомых, и точно так же он чувствовал себя в этот момент. 

Он вспомнил бесчисленные лица, искажённые ненавистью в багровом пламени Пуассона, а затем вспомнил, что и он сам отправлял невинных детей в Институт Нарциссенкрейца. А в конце яснее всего он ощутил то, что почувствовал при встрече со своими «сыном» и «дочерью». Это было похоже на свет в конце длинного тоннеля, на то, как если бы он увидел себя до того, как надел маску.

Впрочем, всё это было похоже на тщетное стремление ухватиться за паутинку в тёмных глубинах ада.

«Мой дорогой Ален, моя дорогая Мари-Анн... Мы никогда не были близки, и даже под конец своей жизни я не знаю, как я мог бы быть для вас "отцом". Но я не хочу терять воспоминания о том, как вы взрослели...»

Когда он очнулся от оцепенения, вся слава, весь позор, вся любовь и одержимость - всё растворилось в воде.

На момент обновления 4.0 Дуайт Ласкер единственный из четверых друзей, о ком ничего не известно, ни род деятельности, ни финал жизни. В определенный момент, меня посетила мысль, что именно он мог оказаться директором Института натурфилософии (не путайте с Институтом Нарциссенкрейца, это разные учреждения), но предположение даже в собственных глазах оказалось слишком смелым. Тем не менее, заблуждение (или нет) не меняет того факта, что пока этот человек остаётся тайной. 

Но, если взглянуть на откровения кубка в целом, то читателю откроются пара интересных моментов. 

Первый: в той части, где упоминается расследование намеренно пропущена часть текста, чтобы любопытные самостоятельно нашли ответ. Впрочем, в строках кубка намек на него дан дважды. 

Второй: старшее поколение тоже были выпускниками Института Нарциссенкрейца, доказательством чему может служить, собственно говоря, Меч Бармаглота, который отыщут игроки в одном из залов лабиринта повторяющейся истории в Аннапаузисе. К слову, это даёт читателю представление о том, что на момент затопления воспитательное заведение было довольно-таки старым.

Третий: некоторые мои коллеги по перу склонны считать, что в Институте Нарциссенкрейца над воспитанниками проводились эксперименты, доказательством чему приводят в том числе «невинных детей» из откровений конкретно этого артефакта. Я не стану отрицать такой вариант, но в противовес выдвину другой, менее кровожадный, но исключительно в рамках истории Гильотена. После прохождения лабиринта повторяющейся истории, игроков буквально заставят приобщится к внутренним документам воспитательного учреждения и среди них есть такой отрывок: 

… было решено включить учреждение для воспитания сирот и детей преступников в систему социальной помощи. В честь остатков прежней цивилизации, на месте которой размещается учреждение, оно получило имя…

Тем не менее, кусочек расплывчатого содержания дал мне повод думать, что слово «невинные» использовалось в другом контексте, а именно: дети не в ответе за грехи родителей. 

Четвёртый момент довольно-таки очевидный, потому что к нему подводит эмоциональная линия артефакта – приёмные дети стали для отставного Охотника душевным спасением. И пусть он называет себя плохим отцом, кое-что в откровениях кубка заставляет сомневаться самокритике Эмманюэля. 

Пятый и последний: в совокупности всё, о чем рассказал кубок – это самые яркие воспоминания за мгновения до смерти, будто наглядная иллюстрация фразы: «…и вся жизнь пролетела перед глазами». Впрочем, на мой взгляд, использовать слово «смерть» в некоторой степени не уместно, но без него было сложно передать всю трагичность момента. Я хочу сказать, что Эмманюэль Гильотен растворился в первозданных водах, что в глазах жителей Фонтейна действительно выглядит как конец жизненного пути, но при каких обстоятельствах: было ли это случайностью, осознанным шагом или падением с кем-то – сказать на данный момент сложно, а потому пока предлагаю вопрос оставить открытым. И всё же, нагнетая интригу, отмечу, что в строках короны из набора «Сон Нимфы» есть интересные строки, которые пересекаются с деятельностью повзрослевших Рене и Жакоба… вот только, это повод для другого разговора и однажды любопытство заставит меня его начать. 

То, что последний артефакт набора «Охотник Сумеречного двора» рассказывает именно об Алене Гильотене, лично у меня не вызвало удивления. Просто потому, что дети (и сейчас я говорю не конкретных брате и сестре) всегда являются наследием уходящего. 

Перо: Увертюра шедевра

Небольшой инструмент, позволяющий регулировать крутящий момент часового механизма. Может применяться для всех видов заводных механизмов. Но он устарел с появлением меков «новой модели» Алена Гильотена, которые и сами перестанут быть «новыми» спустя несколько сотен лет дальнейших испытаний.

Что касается самого Алена Гильотена, прежде чем он присоединился к Сумеречному двору и покинул его, а затем создал Институт кинетической энергетики, Гильотен организовывал исследования в области энергетики в ныне разрушенном Институте натурфилософии. Говорят, что на протяжении всей жизни он не был близок ни с кем, кроме своей младшей сестры, которая также служила в Сумеречном дворе.

Его фигура окутана многими легендами. Вот одна из них:

Говорят, что во время пребывания в институте он сумел создать мыслящую машину, благодаря которой помогал своей сестре в её работе в Сумеречном дворе. По большей части подобные заявления исходят от его предыдущих коллег (большинство из которых были убиты в Элинасе), а поскольку никаких вещественных доказательств этому не сохранилось, они так и не вошли в официальные документы. Когда его однажды спросили об этом, он ответил: «Я очень сожалею. Мне нечего сказать». Больше он не отвечал на подобные вопросы.

Вторая легенда:

В старости он покинул Исследовательский институт и уединился в своей мастерской. Исследования, которые он проводил в последние годы жизни, так и не были опубликованы. Единственное, что удалось найти в его личной мастерской — это следы того, что там было что-то построено. 

Позднее эти легенды, как и неоконченные посмертные произведения Копелиуса, будоражили воображение, вдохновляя и мотивируя бесчисленного множества людей.

Пусть кому-то мои рассуждения покажутся наивными, но я буду настаивать, что гибель (или «исчезновение», кому как удобно) приёмного отца стало той причиной, по которой Ален оставил науку и какое-то время своей жизни посвятил службе Сумеречному двору. Да, у меня нет на руках доказательств в пользу своих слов, но определенного рода намёки я нашла в двух загадочных страницах, которыми награждали игроков упорность и любопытство, а конкретно – в девятой и двенадцатой. 

Возвращаясь к строкам пера, на самом деле артефакт к моему удивлению не рассказал об Алене ничего, за что в будущем можно было бы зацепится, как за путеводную нить. На сам же деле содержание удобно обобщает для читателя всю общую информацию об известном на весь Фонтейн ученом. Но стоит понимать, что ключевые слова «об ученом», по сути, пересказывая для любопытных не отличающиеся свежестью слухи. Впрочем, одну философскую мысль перо всё же доносит: на смену старому всегда приходит новое. 

Прочитавшим - спасибо!

P.S. Взяла на себя смелость перевести описание артефактов, местами русская локализация ставит в тупик...